|
Поколение литовских графиков, начинавших свое творчество в послевоенное десятилетие, при всем различии их индивидуальностей сохраняет верность реалистической школе, мастерство правдивого и поэтичного раскрытия мира.
Более сложно и порой противоречиво складывается творчество графиков, вступивших в жизнь во второй половине 1950-х годов. Разница в возрасте всего в пять—шесть лет оказалась существенной и определила отличие этого более молодого поколения, творческий опыт которого короче, а стремление к новизне, к необычности, к самобытности стиля активнее и острее.
В литовской книжной иллюстрации особенно ярко выделяется искусство С. Красаускаса. Его работы знаменовали собой существенные качественные изменения в истории литовской книжной иллюстрации. Она приобрела большую самостоятельность. Обратившись к иллюстрированию преимущественно поэтических произведений, Красаускас нашел в них источник и повод для широких размышлений о мире, о человеке, для свободного парения фантазии. Он отказался от обычной сюжетной повседневности, и порою даже литературных персонажей и героев смело заменил в своей графике новыми лирическими героями, которые существуют в сложной взаимосвязи с поэтическим текстом, являются носителями чувств и мыслей, пробужденных литературой.
Решение проблемы глубокого внутреннего созвучия графического и поэтического образа особенно волнует Красаускаса. Он стремится к выразительности линейного ритма, как бы адекватного ритму слов, музыке стиха. В образном строе иллюстраций огромное значение приобретает метафора. Метафоричность мышления, свойственная современной поэзии, лежит в основе создания неповторимо своеобразных образов графики Красаускаса.
Формирование зрелого стиля художника кажется быстрым, почти стремительным, хотя на самом деле зрелость пришла не сразу. Первый ее рубеж — иллюстрации к поэме Ю. Марцинкявичюса «Кровь и пепел», 23 гравюры, над которыми молодой художник работал полтора года (1959— 1960). Появление этой книги внесло ноту новизны и необычности в книжную графику Литвы.
Через год появился «Человек» Э. Межелайтиса, сначала первый цикл иллюстраций к изданию на русском языке (1961), затем второй, более сложный цикл, и тема полета к звездам, тема «музыки сфер» получила свое поэтическое и графическое воплощение. Тогда возник и образ Дайны, большеглазой девочки — с цветами, похожими на нотные знаки, на тонких натянутых нитях ее волос; и образ Женщины-яблони — смелая графическая метаморфоза (илл. 118).
Все шире становится диапазон книжной и станковой графики Красаускаса. В эстампах он развивает тему познания мира, освоения космоса («К звездам») (илл. 119). Появляются иллюстрации к стихам об Италии А. Венцловы, к книгам М. Слуцкиса «Дорога сворачивает к нам», «Шутки и судьбы», «Увертюра и три действия», гравюра «Юность», ставшая эмблемой всесоюзного журнала, цикл гравюр «Песня песней», иллюстрации к Шекспиру, к «Авиаэтюдам» и к циклу стихов Э. Межелайтиса «Эра» (1967), и, наконец, «Стена» (1968), графическая параллель философской «поэмы города» Ю. Марцинкявичюса.
В. Калинаускас работает в области эстампа на исторические и современные темы, по мотивам литературных произведений и фольклора. Его пейзажи имеют символическое звучание: это не столько конкретное изображение местности, сколько обобщенный образ мира, в его изменчивых состояниях. Отсутствие стаффажных фигур в графических пейзажах Калинаускаса носит почти программный характер: мир фантазий, мир сказок, мир сложной романтики, мир без настоящих и без придуманных людей. Таков цикл линогравюр 1963 года «Воспоминания о Куршю Неринге». К революционной эпохе обращается Калинаускас в линогравюре «Первый день» (1969) по мотивам книги Д. Рида «Десять дней, которые потрясли мир».
Прекрасным рисовальщиком, мастером тонкого офорта, художником лирической темы зарекомендовал себя Л. Лагаускас. Его работы «Весна» (1961), «Перед уроком» (1963), «Утро», «Праздник», «Лето» (1965), цикл «Веселые литовцы» (1969) (илл. 120) характеризуют своеобразные поиски идеала, почти античной гармонии, чистоты Раннего
Возрождения. В изображениях привлекают прозрачность и легкость, плавность овальных форм (воздушные шары в руках девочки, ее плечи, овал лица, глаза), линии мягко круглятся, композиции просты и лаконичны.
Многогранно творчество Б. Жилите. Она работает в области книжной иллюстрации и станкового эстампа, обращается к темам народных сказок и современности. В цикле линогравюр «Стройки в Вильнюсе» (1965) сделана попытка эстетического осмысления не только результатов, но и самого процесса строительства. Пласты разрытой, взбудораженной машинами земли, ажурные остовы будущих зданий, фигурки рабочих — все это воспринимается в единстве с красивой панорамой уже созданного города.
К числу лучших графических листов Жилите принадлежит монотипия «Аникшчяй» (1961) (илл. 121). Сияние синего и золотого достигает в этом листе подлинной драгоценности. Органично, как узорная лента, вплетается в композицию полоска текста внизу, повествуя незатейливым языком сказки о том, как нес черт по небу огромный камень и задумал сбросить его на аникшчяйскую церковь. Черт летит по синему ночному небу, расколовшемуся мозаикой золотых звезд и лазурных кусочков. Черный, смешной, злой, — как в доброй нестрашной сказке, — он смеется, предвкушая проказу, и глаз у него горит, как желтый уголек в ночи. Огромный Пунтукас в его руках пышет желтым жаром. А внизу спит маленький город, и тихо светится церковь зеленоватым лунным светом башен, застыл лес, спят деревья в синих, зеленых, желтых, пронизанных светом шапках. Сказочный мир, запечатленный в этой гравюре, прекрасен и сложен.
Осторожно, сдержанно, тонко применяет Б. Жилите раскраску в линогравюрах из цикла «Литовские сказки» (1965). Цвет здесь не снимает напряженности, создаваемой ритмом черных и белых линий, пятен, но лишь острее оттеняет ее. Сходство с народным жемайтийским лубком особенно ощутимо в композиции «Эгле-королева». Сердце на груди Эгле, очерченное четким контуром поверх платья, открыто и беззащитно: подобным образом народные мастера — деревенские резчики вырезали пронзенное мечами сердце на груди деревянных литовских мадонн. Неподвижны огромные от застывшей в них боли, врезанные почти до самых висков глаза; руки доверчиво обращены открытыми ладонями к людям.
Далее »
|